Рассказы из за стойки: Полнолуние.

Суббота. То есть начало Понедельника.

Работа закончилась не прилично рано. Хотя посетителей было, хоть отбавляй. Ближе к двум я уже домыл стойку, накормил бюрократов отчетами и пустился рысцой по лестнице к переодевалке. Сбросил широким жестом, нелепый галстук, золотого цвета и длиннющий фартук, который не менее энергично отправился догонять буржуазную петлю, душившую меня на протяжении десяти часов, накинул куртку и направился к сейфу. Кассу даже считать не стал, только отсортировал. Чаевые пусть сама выбирает - я сегодня морально богат. Дверца, как обычно, открылась только со второй попытки. Вечно я Женьки день рожденья, с этой комбинацией путаю. После того как в сейфе оказались все бумажки, и дверца снова закрылась, он как-то, ну очень смачно щелкнул, и был собой весьма доволен. Как и я. Который уже находился снова в баре и с невероятной скоростью щелкал, в щитке, всеми выключателями и рубильниками, которые только попадались под руку.

И вот! Снова этот момент. Я никогда не привыкну к нему окончательно. Никогда не перестану обращать на него внимание. Битых три года я уже за стойкой. И каждый вечер, где бы я не работал, удивляюсь этой внезапной и слепой тишине, когда после всех этих прожекторов и световых хитростей, после всего этого шума и гама с музыкальным фоном (или на оборот), царство хмельных страстей и секундного, не дешевого счастья вдруг обретает свой долгожданный покой. Как будто кто-то кричит «Занавес!». И все огни гаснут. И я, вместе с ними, стою в темноте и чувствую то ли очередную победу, вспоминая все мелочные - а иногда даже веские причины, принесенные прошедшим рабочим днем, для волнения и аккуратной спешки, а может подтверждение, что дело свое все еще люблю, даже многократно больше чем три, или два года назад. А может и то и другое.

Покурив на последок, слушая урчание охладительных устройств, словно уже похрапывающий, не намереваясь со мной прощаться, внимая в себя разряженную атмосферу, я направился к выходу.

На улице благоухание продолжалось. Кто-то меня явно баловал.

Темный, сверкающий асфальт проспекта дал тут же понять что недавно пролил дождь. Впрочем это было ни к чему. Стоило только набрать до боли воздуха в легкие, и становилось ясно, такой свежий букет кислорода, бывает только после проливного, летнего дождя.

Погремев немного ключами, удалось найти подходящий и запереть заведение на целых два дня. В том что домой мне сегодня дорога не светила, пока не светила, не могло быть ни какого сомнения по двум, или даже трем причинам. Моя камера была со мной, в кармане лежала еще двадцатка (а это в Европе не так уж мало) и третья, наиболее весомая причина — полнолуние. Хоть убей, не засну при полной луне. Физически так расположен, что ли? Не знаю. Знаю только что вертелся бы долго и нудно, принимая всяческие позы камасутры до самого, что ни на есть, утра и был бы остаток дня злой как волк.

А светила мне дорогф … то есть, светило мне через дорогу, где с недавних пор резидировал веселый турок, коего имя я никак не мог запомнить. Домой к нему я конечно не приперся. А спустился я в подвальчик, где он не только открыл новое, круглосуточное заведение, но и по-моему действительно там резидировал. Посещал это место мало кто, но те, кого какими-то ветрами мело все-таки по этой круглой лестнице вниз, на кружку пива или еще что-то, тот непременно приходил еще раз. Не было здесь этой скучной линейности и дешевых улыбок, которые в этих краях считались почему-то профессиональными. Никто не надоедал своей наигранностью пытаясь всучить еще чего не будь, тебе совершенно не нужного, под предлогом того же профессионализма. Здесь все было просто. Не по немецки. Почти как у нас.

- О-о-о! Здравствуй коллега! - У турков в Германии (а может и у себя дома), любое приветствие начиналось с этого продолговатого и приветливого «о-о-о».
- Привет, скучал? - И мимолетно еще подумалось, что и он то, моего имени не помнит - «о-о-о».

Как всегда разговор зашел о сфере обслуживания и его новом проекте. Мы много курили. Я пил пиво, а он поддерживал вином. Мы вели горящие споры о «Барной психологии» (все мы психологи) и о том, как стоит управлять своим заведением. Менялись советами, и в конце концов начали травить анекдоты. Уже захлебываясь смехом, я заметил как часовая стрелка, на его золотых, подкралась к шести часам. Значит на улице уже светло. Время в этом подвале, теряет всякое значение, и порой вытворяет дерзкие проказы над посетителем.

Вежливо заявив что мне пора, я собрался в путь, с надеждой обогатить свой фоторепортаж об этом скучном, красивом городе, направившись в сторону центра.

Вся еще пыхтя сигаретой, я фривольно шагал по узким и широким улочкам. На меня смотрели склонившиеся старички, с острыми, высокими крышами и маленькими окнами. Порой их входные двери были на столько низки, что невольно вспоминался Толкин и тут же представлялось как мне на встречу бодро шагает какой-то хоббит, в наряде автомеханика, явно идущий на работу. Обслуживать моторизированные, детские автомобили своих соплеменников, или что-то в этом роде. Были и насупленные, с чрезмерной важностью созерцающие здание современной архитектуры. Но они на столько нелепо смотрелись возле, хоть и сгорбившихся от старости, но все же мудрых старичков, что со временем глаза переставали уделять им, какое-либо внимание.

А я, тем временем, уже приближался к центральной площади, настраивая зеркалку под хмурое утро, шепча ей слова нежности и тепла, которых мне самому так не хватало в последнее время. Здесь, далеко от милой, веселой и энергичной Жени, которой в свою очередь тоже было не сладко, наверное …

- Алька! Бродяга! Чего спать не идешь? Бары и так уже, все закрыты!

Так. Сюрпризы начинаются. Одним словом — полнолуние.

Мне на встречу, бодро шагал, то ли выпивший, а может и просто уставший Витя. Хотя второе было сказано больше из вежливости. За моим соотечественником из за угла показалось еще одно знакомое лицо и я понял что на этом не закончится.

- Эй! Хай Пэп! - Так меня за стойкой зовут. Пэп, или Пеппер (то есть Перец), хотя сама кличка еще из школьных времен, которые я провел кстати тоже в этой стране. Тогда меня называли просто Пфэффэр. И смуглая итальянка по имени Луна, с ударением на «у», так со мной и познакомилась. С тех пор по другому и не называла.

Кто окажутся следующими за углом, было не трудно догадаться.

- Хэй Эл! - Это Тоби. А Эл, это тоже я.
- Здорова старик! Как живешь, чем дышишь? - А это уже Андрэ. Он не франчуз, просто у него Мама - романтик.
- Вот так радость, все ваши морды прямо с утра увидать! И чем это перед Господом Богом провинился?
- Не перчи много, Перчик. Кто кому утро портит, далеко еще не ясно.

На самом деле я был очень рад, встретить всех этих людей так рано утром. И, что главное, так случайно. Одна небольшая радость в жизни, которая будет еще долго вспоминаться. Не ради таких моментов мы живем?

А еще ради друзей.

Наш квартет (Луну, с какой мы позже познакомились, не считая), можно смело назвать «Ка-тэт». Совсем в стиле Стивена Кинга и его драгоценной башни. Мы прошли через трубы и огонь — вместе. Никогда не предавали. Чтили друг-друга, как брат-брата. Всегда и всё делили и по сей день иногда даже, вытаскиваем друг-друга за уши из менее приятных отрывков нашей жизни. А когда я решил вернутся на родину, и мы не виделись два года, меня приняли обратно, как будто никто и не уезжал. И если кто-то в городе, или где-то еще, видел одного или двух из нас, то первым делом сразу спрашивал о местонахождение отсутствующих. С ребятами мне, нужно сказать, очень повезло. Нам всем очень повезло.

Снимков города я конечно не сделал этим утром. Моя камера тут же превратилась в очередную возможность, благодаря которой можно было подурачится. Мы смеялись, будили всю округу своими смехом. Они рассказывали о своем походе в дискотеку и как пытались заставить пекаря, открыть им лавку, воскресным утром, что привело к материализации сонного труженика, который вышол со скалкой выяснять отношения, а Луна, которую испугал один его вид да полусмерти, так громко закричала, что бедняга пекарь тут же проснулся окончательно и спрятался обратно в своей лавке.

И уже когда я рассказывал ту парочку анекдотов, которые подхватил у безымянного турка в его подвале, на горизонте появился странный силуэт.

Поскольку я в сумерках почти слеп, первым его узнал Тоби.

- Ого! Бородатый идет! - Он произнес это с таким восторгом, как-будто не мог поверить своему счастью.
- Что еще за бородатый? - Осведомился Витя.
- Сейчас увидишь. - Андрэ, подхвативший то же восторг, вдруг хитро подмигнул мне. - Готовься снимать, фотограф.

Уже через пол минуты я понял что тут происходило.

К нам на встречу семенил, при помощи переносной опоры для престарелых, этакий, улыбчивый, нет, с лоснящейся улыбкой и вечно почесывающей бороду, пластмассовым гребешком, рукой старик, который явно норовил вступить с нами в контакт.

Тоби почтливо пожал ему руку, и предложил отдохнуть, перед тем как идти дальше. Старичок присел — через пять минут все еще сидел, а мы валялись на полу, корчась от смеха. Было трудно разобрать о чем он нам рассказывал, но делал он это прелестно. Он демонстрировал нам укус настоящей акулы, которую прогнал одним, очень не приличным выражением (по его словам она обидевшись уплыла в слезах), мы стали свидетелями как Бородатый (которого я про себя тут же прозвал Дедом Баназаем) гонял по степям Африки целые табуны бушменов. Когда мы его спросили «Зачем?», он ничуть не затруднившись ответил — Чтоб вели себя как люди. А кодой его выступления, стало знакомство с самим злым гением — Адольфом Гитлером. Он даже при помощи своего гребешка продемонстрировал нам, как оный, во время их знакомства, выглядел.

Прощаясь с ним, мне почему-то подумалось, что и у нас знакомых Сталина хватает. Просто там они по своему с ума сходят — а здесь по своему.

Пока ребята продолжали смеяться по пути, я лихорадочной сосредоточенностью пытался ухватится за что-то, что мне, по моему же мнению, должен был сообщить этот вечер. Что-то, что я упустил в этой суматохе.

Но я так ничего и не придумал ...

С стекло пакетах и простонародной зависти

Стекло пакеты. Три месяца он шарился по мусоркам, резался осколками, пробивал подошву ржавыми гвоздями, защищал добычу от лихих ботлхантеров и местных цыган, чтобы купить себе - стекло пакеты.

А почему в центре не собирал? Там ведь больше цельного, и куда легче доступного стекла.

Видимо стыдно ему было. Все таки дочь в школу ходит и знакомых тут полно. Что бы люди подумали?

Твоя правда. Смотри, три пакета спереди и два - на обратной стороне. Всего пять. Один такой примерно долларов восемьдесят стоит. И того четыреста долларов получается. В данный момент это около трех тысяч четыреста гривен. Одна бутылка имеет стоимость … ну скажем — двадцати копеек. А ну! Подели три тысячи четыреста на двадцать.

Нет, сначала на сто надо умножить. Вот ... семнадцать тысяч гребанных бутылок! Ты представляешь!?

И это за три месяца!?

Угу. Наверное ему кто-то помогал.

Неужели дочь запряг собирать?

А что? Я слышал, некоторые и не такое у своих питомцев вымогают. Взял, да и запряг. Хочешь мол, зимой в тепле жить, а летом в прохладе? - Вот и помогай.

Мда. Что люди только не делают, ради собственного счастья.

Привет ребята! Вы чего такие умные морды напялили?

Это у тебя морда, Рыжий. А у нас, с Фимкой — лица человеческие. А раз они умные, так значит и мы таковые. У людей, знаешь, все качества, изнутри — наружу прут. А потому ты и рыжий - Рыжий, если не знал.

Здорова Рыжий!

Чего это с ним?

Да не обращай ты на него внимания! Саныч злой, потому что Муркин старый, на пустом месте, пол штуки баков срубил. А он в это время ворон ртом ловил. - Вот и грызется, пакеты считает.

Ни хрена себе! - На пустом месте он говорит! Посмотрел бы я как ты, на пустом месте, целый завод тарой снабдишь!

Ни черта не понимаю ребята. О чем речь идет? Какие пакеты? Какие баксы?

У Фимки знакомый есть — нарик. Он вечно по мусорке шатается, когда его прет, и всякую всячину там подбирает. Когда-то в одном классе учились. Только в школу он уже давно не ходит, сам понимаешь. Так вот он и застукал старого Мурки, что в параллельном учится, как тот целый воз бутылок в тачке домой катил, при чем не раз.

Да. Он, судя по всему, уже третий месяц увлекается. Причем усердный старик не на шутку. Семнадцать штук уже собрал. Видал какие у него пакеты на окнах? Вот мы и думаем, не мог он ведь сам это все собрать. Живет без жены. Одна дочь у него осталась — Мурка Катя. Запряг небось, бедную. Ходит теперь с ним, по помойкам шатается. Не завидую я ей. Если кто увидит …

Да вы совсем помешанные. Чего к людям пристали? Я про вас и не такое слышал. Подумаешь, бутылки он собирает. От него хоть какой-то толк для человечества в отличие от вас, болванов. На себя посмотрели бы. Стоят тут, посреди двора, в чужие окна пялятся — стыдно!

А ты чего так завелся?

А он, Фим, наверное, тоже при деле. Не ты, прошлой неделей, с Катькой в парке сидел? То я думал - рожа знакомая.

Повтори паскуда!

От паскуды слышу …

Сережа! Ты чего?

Привет, Кать! Ничего такого — дурачимся.

Это ты Сережа? А я думал ты Рыжий.

Саша, заткнись и не умничай. В школе быстро на место поставлю! Сережа, поднимайся, я только приберу и пойдем.

Классные у тебя окна, Катюша!

Что? Ты Саня, порой, не под кайфом?

А как же! Смотрю на такое достижение человечества в строительной промышленности, и просто кайфую.

Саша, тебе лечится надо, бедненький.

А у меня процедуры назначены разгрузочные. Хожу по мусорке — бутылки собираю, и думаю о вечном. Твой Папа, кстати, посоветовал.

Дебил …

Ну и сволочь же ты Саныч!

Оба на! Фимка! А ты чего!?

Это ты чего, придурок?

Неужели и ты бутылки собираешь?

Да ну тебя!

Саша еще долго стоял, в гордом одиночестве, посреди двора пятиэтажных домов и размышлял — Семнадцать тысяч бутылок. Как же ему это удалось?